DOW J 24 580,91 Hang Seng 24 266,06
FTSE 100 6 045,69 РТС 1 215,69
KASE 2 318,65 Brent 36,55
Жан-Франсуа Розье: «Для меня Астана - это утопия XXI века»

Жан-Франсуа Розье: «Для меня Астана - это утопия XXI века»

Футуристическая, сюрреальная, невозможная... Такой столица Казахстана предстает в «гиперфотографиях» французского фотохудожника.

20 Январь 2017 15:25 4779

Жан-Франсуа Розье: «Для меня Астана - это утопия XXI века»

Автор:

Влада Гук

«Художник цифрового барокко», «волшебник реальности» - так называют Жана-Франсуа Розье. Он изобрел свое собственное направление - гиперфотографию. Из сотен и тысяч крупных планов, отснятых телеобъективом, автор монтирует причудливые картины, которые сам называет «гигантскими гиперреалистическими пазлами».

Глядя на работы Розье, зритель может почувствовать себя в нейросети, в горячечном сне или внутри огромного калейдоскопа. Цифровые полотна порой достигают внушительных размеров - до 100 метров в длину - и при этом изобилуют мельчайшими деталями. Некоторые изображения имеют разрешение более двух миллиардов пикселей.

Жан-Франсуа Розье стал лауреатом Screenings price в 2006-м, получил премию Arcimboldo в 2008 году. Его работы выставляются на таких площадках, как Фонд Анненберг в Лос-Анджелесе, Московский музей современного искусства, Дворец изящных искусств Лилля, Культурный ботанический институт Брюсселя, а также хранятся во многих частных коллекциях.

Особое место в творчестве фотографа-постмодерниста занимает архитектурная фотография.

Странствуя по миру, Розье конструирует из путевых впечатлений свои собственные миры. В его объективе оказывались Стамбул, Барселона, Бразилия, Баку, а теперь и Астана. В столице Казахстана фотограф побывал в мае 2016 года по приглашению компании Sembol Construction Company (SML), которая принимала участие в строительстве Дворца мира и согласия, Фонда библиотеки Первого Президента РК, «Хан Шатыра», стадиона «Астана-Арена», мечети «Хазрет Султан».

Сначала Жан-Франсуа Розье сделал фотографии, а потом родился проект «Гипер Астана», куда вошли около 30 фоторабот. С 20 января по 12 февраля казахстанцы смогут воочию увидеть их во Дворце мира и согласия. Вход свободный!

Накануне открытия выставки нам удалось побеседовать с мастером.

- Говорят, вы искали свой стиль около тридцати лет. Через какие этапы вы прошли, какие фотографии делали до этого?

- На самом деле фотографирую я уже пятьдесят лет - начал, когда мне было 14. Стиль гиперфотографии я изобрел в двухтысячных годах, когда появились цифровые технологии. Но можно сказать, что я тридцать лет ждал прихода цифровых технологий, чтобы начать делать то, что действительно хотел. Я начал с больших панорамных пейзажей и именно тогда стал называть свои работы «гиперфото», делая отсылку к художникам-гиперреалистам.

Гиперреализм в живописи - это когда все, что мы видим на картине, прорисовано с фотографической точностью. Фотография полностью заменила этот стиль: теперь мы просто нажимаем на кнопочку, и все детали видны без этой сумасшедшей работы над малейшей линией. Но я хотел так же долго работать над фотографией, как художник над картиной. Сначала собирал большие панорамы из отдельных снимков «вручную» в «Фотошопе», как мозаику. Теперь я использую автоматическую специальную программу, загружая в нее множество изображений. Один писатель сказал, что мой метод похож одновременно и на писательскую работу, и на труд пахаря: как писатель приставляет букву к букве, а пахарь пашет полосу за полосой, так и я собираю свои картины.

Работая с огромным количеством высокоточных снимков, повторяющих практически один и тот же план, я начал замечать в них скрытые микродетали: каких-то насекомых, мельчайшие точки. Это сделало мою работу похожей на работу режиссера. Я стал писать целые сценарии для маленьких объектов, которые вставлял в большие панорамы, позволяя зрителю как бы прогуливаться от одной маленькой детали к другой. Именно поэтому я начал фотографировать города: на городских улицах много деталей, и каждая рассказывает историю.

Потом я пришел к идее фотографировать интерьеры больших замков: там тоже есть множество деталей, которые рассказывают об ушедшем быте, о наследии человечества. Работая в Версальском дворце, я как никогда жалел, что фотография не позволяет нам увидеть всю широту пространства: только какую-то часть. Тогда я стал фотографировать одну и ту же комнату, один и тот же коридор с разных углов зрения, чтобы соединить их и дать полную картину человеческого восприятия на плоском пространстве. В сущности, это кубизм. В кубизме мы видим одновременно разные измерения одного и того же объекта. И Ван Гог был в какой-то степени кубистом, и наивные художники...

Сейчас в своих работах я дошел до утопии, я изображаю не реальные объекты, а свои мечты о них. Вначале это выражалось в том, что я достраивал идеи архитекторов. Фотографировал архитектурное сооружение и старался сделать так, чтобы архитектура вышла за свои рамки. Мне хотелось угадать таким образом идею архитектора, какой она была бы, не ограниченная ни материалами, ни законами физики. Впрочем, современная архитектура такова, что ее сложно превзойти: кажется, что все пределы уже преодолены.

- Где вам уютнее: в нашей реальности или в той, что вы создаете?

- Конечно же, в той, которую создаю. Возможно, когда я был ребенком, я был слишком чувствителен. Мне было необходимо уходить от реальности в свои мечты. Мои работы - это в какой-то степени терапия, с их помощью я могу оградить себя от суровой действительности. Наверное, никогда я не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, когда у меня есть моя работа и созданный мной мир. Когда я засыпаю, то ухожу в мир своих фотографий. А иногда засыпаю за компьютером во время работы и, просыпаясь, не сразу понимаю, в каком мире нахожусь: здесь или там, или между этими мирами! Сейчас, когда процесс стал почти автоматическим: у меня есть программы, есть ассистенты, я нарочно ищу сложные задачи, чтобы продлить пребывание в своей мечте.

- Насколько я знаю, вы и неохотно и не сразу стали пускать людей в свои миры. Ваши пейзажи в основном безлюдны, а одно время вы даже изображали там в разных видах размноженного себя. Почему так? И что для вас значат люди?

- Мое отношение к людям менялось так же, как менялись мои работы. Когда-то в реальной жизни меня больше всего тяготили именно человеческие отношения. Я не мог себя в них найти и поэтому убирал людей из своих работ. Хотя у меня есть жена, дети, внуки... Хочу рассказать небольшой анекдот. Когда я фотографирую на улицах Парижа, мне не нравятся туристы, которые там всюду ходят в шортах, и я убираю их с фотографий, чтобы видеть архитектуру в ее первозданности. Когда я щелкаю фотоаппаратом, делая много крупных планов, люди иногда говорят: «О, нет-нет, не фотографируйте меня!» А я отвечаю: «Не волнуйтесь, я все равно вас удаляю!»

Есть и техническая причина, почему я это делаю: здания статичны, а люди движутся, поэтому их труднее вырезать и склеивать... Но сейчас я снова стал возвращать людей в свои картины. Возможно, потому, что в процессе работы я стал меньше переживать свою отчужденность от реального мира. Мне хорошо, и поэтому люди тоже могут возвращаться. Кроме того, сейчас я много путешествую. Люди, которых я встречаю в других странах, для меня необычны, и мне жалко их убирать с фотографий. В частности, азиаты кажутся мне очень красивыми. Как это ни смешно, я хотел бы убрать всех туристов из Парижа, а в других странах туристы мне нравятся.

- Традиционно считается, что смысл и прелесть фотографии - в том, чтобы улавливать и отображать жизнь. Вы делаете то же самое, только по-своему, или все-таки конструируете свою отдельную реальность? Сюрреалистом вас называют так же часто, как и гиперреалистом.

- Невозможно однозначно ответить на этот вопрос. Один из крупнейших психоаналитиков после Фрейда, Жак Лакан, ввел понятие «суперреализм», смешивая гиперреализм и сюрреализм. Я очень люблю оптические иллюзии Эшера. Я хочу создать воображаемый мир из картинок, взятых из реальности. То же самое делает наше подсознание: мы видим сны, основанные на реальных событиях. Я часто слышу о моих работах, что они вызывают головокружительный эффект. Если бы я просто сделал какую-то 3D-модель, то было бы сразу понятно, где реальный мир, а где придуманный. А в моих мирах нет четкой границы между реальностью и выдумкой. Оттого, что какие-то части убрали, а какие-то добавили, появляется ощущение тайны, загадки. Происходит что-то странное. Люди теряются в своих ощущениях, а это именно тот эффект, которого я добиваюсь.

- Помимо всего прочего, вы известны своей работой в рекламной фотографии. Для вас между искусством и рекламой нет никакого конфликта?

- Рекламной фотографией я занимался только для того, чтобы зарабатывать на жизнь и продолжать творчество. В тот период я занимался живописью и скульптурой. Когда же я нашел стиль гиперфотографии, то полностью прекратил свою работу с рекламой. Тем не менее эта работа многое дала мне в техническом плане. Нужно было каждый раз воплощать в картинке чью-то мысль. Мне до сих пор иногда снятся кошмары о том, что я делаю рекламную фотографию.

- Но ведь в какой-то момент заказчики стали давать вам творческую свободу? Например, в ваших сериях для рекламы коньяка Martell?

- Ах, да! Это был случай, когда мне дали, что называется, карт-бланш. Было условие, чтобы в кадре стояла бутылка коньяка, была заданная тема, а все остальное я выбирал сам. А вообще, в работе рекламного фотографа меня больше всего раздражали толпы арт-директоров, которые подходили, двигали какую-нибудь чашечку и сорок пять минут выбирали, в каком положении должна быть ложечка. Этого я не мог выносить.

- А как проходил визит в Астану? Вы пользовались полной свободой?

- В выборе того, что фотографировать, я был полностью свободен. Только иногда приходилось просить разрешения, чтобы войти в здание или сфотографировать какой-то объект. Я привык фотографировать все, что привлекает взгляд. Здесь очень много строительных площадок. Меня всюду сопровождала представительница компании SML, у нее все было очень хорошо организовано. И когда я хотел сфотографировать какую-то стройку, она договаривалась с человеком, ответственным за стройку, а я в это время мог сделать снимки.

В Астане я сделал примерно 80 тысяч фотографий - то есть 5-10 тысяч снимков каждого здания. Это своего рода "фотографическая булимия": я никогда ничего не удаляю, все снимки должны войти в итоговую работу. Я делал от двух до трех часов съемки для каждого здания. Всюду меня принимали с большим теплом и энтузиазмом. Например, я побывал в Академии музыки. В этот момент проходил конкурс дирижеров. Совершенно спонтанно и без какой-либо предварительной подготовки мне было разрешено фотографировать и снимать на видео. В конце конкурса музыканты аплодировали мне стоя, это было удивительно!

- У вас уже было какое-то концептуальное видение Астаны, когда вы сюда собирались? И какое впечатление сложилось в итоге?

- Мы всегда будем удивлены, потому что не увидим именно того, что ожидали. Конечно, план съемок у меня был, я заранее посмотрел в интернете и выбрал интересные мне здания. А вообще, мне захотелось приехать сюда после того, как моя работа была приобретена для коллекции Фонда Первого Президента. Здание фонда мне так понравилось, что я заинтересовался и захотел побывать здесь. Я посетил Астану сразу после моего возвращения из столицы Бразилии. Нашел некоторое сходство между этими двумя городами и был очень этому удивлен. Оба города были построены практически на пустом месте и имеют очень продуманную планировку. Здесь я был поражен величиной пространств, шириной улиц и тем, как через это дышит город. Для меня Астана - это утопия XXI века. Смесь архитектуры Востока и Запада меня очень привлекает. 

- Говорят, Астана заинтересовала вас своими футуристическими зданиями в степи. Это отразилось в ваших работах? Там есть степь?

- Нет, только здания. В Астане же нет степей. Но кое-где я добавил горы!

- А люди есть?

- Да не так чтобы... Хотя люди здесь мне очень понравились, я нашел их очень красивыми. Чтобы сфотографировать людей, мне нужна толпа. Например, какое-то туристическое столпотворение, скопление людей на рынке... А здесь такого нет. То есть людей я видел много, но каждый был сам по себе, толпы я не нашел.

- А вы на правом берегу были?

- Нет, не был. Моя поездка длилась всего восемь дней, нужно было выполнить программу. Мне бы хотелось вернуться в Казахстан и сделать работу в Алматы, как раз  чтобы там были люди.

- Значит, в Астане людей нет, за ними нужно ехать в Алматы? Это очень интересное впечатление!

- Да нет, дело не в этом. Просто мне нравится делать фотографии на открытом воздухе. Конечно, я бы мог пойти пофотографировать людей, допустим, в супермаркетах, но мне это неинтересно, я в данном случае предпочитаю уличную фотографию.

- Вы уже запланировали приехать в Алматы или это пока просто желание?

- Да, пока это просто мое желание. Надеюсь, осуществимое.

Влада Гук

Смотрите и читайте inbusiness.kz в :

Асель Шалабаева: «Работа художника в кино – это большая ответственность и большое количество нервов»

Inbusiness.kz поговорил с  художником по костюмам  Асель Шалабаевой о тонкостях организации съемочного процесса в Казахстане.     

20 Июнь 2019 14:40 7284

Асель Шалабаева: «Работа художника в кино – это большая ответственность и большое количество нервов»

Фото: Евгения Берман

Отчего производство костюмов на большом историческом проекте у нас каждый раз делается с нуля и почему иногда художникам  лучше работать с поставщиками из-за рубежа? На эти вопросы попытались ответить в интервью с Асель Шалабаевой, в фильмографии которой сразу несколько масштабных исторических проектов. Она была в команде фильма «Кочевник», с которого, собственно, и начался наш современный кинематограф, работала над лентами Акана Сатаева: патриотической картиной «Жаужурек мын бала»,  военной драмой «Дорога к матери» и новым детищем Акана – эпическим полотном «Томирис» о великой сакской царице.

– Асель, Вашим крестным отцом в кино стал знаменитый британский художник по костюмам, Майкл О`Коннор, который спустя пару лет после нашего «Кочевника» получил «Оскар» за свой фильм «Герцогиня» с Кирой Найтли. Как Вы к нему попали?

– Я была одним из трех его ассистентов на «Кочевнике» вместе с Даной Шангерей и Ажар Аубакировой. Окончив наш Театрально-художественный институт им. Жургенова по специальности «художник-модельер», я работала на фабрике дизайнером трикотажных спортивных изделий, и, когда на первый в стране масштабный кинопроект понадобились дипломированные художники, наш преподаватель – заведующая кафедрой моделирования Жаухар Сальтаевна Усенова предложила задействовать своих лучших студентов. Заинтересованных людей было много, а в итоге в процессе всевозможных отборов остались только мы трое и Куат Тлеубай, который стал супервайзером департамента.

– Что входило в ваши обязанности?

– Мы с самого начала  поделили зоны ответственности, ведь материала было много – до сих пор помню, как и с чем к нам приехал Майкл. Это был неизвестная для него культура, и он так волновался, что собрал четыре толстенные папки с материалами по нашему региону, и не только по территории древнего Казахстана (точнее, того, что было здесь ранее), но и по всей Средней Азии. Он сам сидел в музеях, архивах и сумел провести большую исследовательскую работу, которую нам, ассистентам, нужно было освоить. В итоге Майкл распределил работу между нами так: я занималась военными костюмами, разрабатывала их для главных героев-военных, Дана – для гражданской массовки и героев «из народа», а Ажар работала над костюмами для знати и богатых героев. Когда Майкл разделил весь объем, стало легче, мы справились. И я очень благодарна ему за эту школу – он с самого начала заложил в нас высокую планку производства и научил нас всему так, как это делают на Западе.

– Вам сколько лет было?

– 26.

– И Вы справились с такими грандиозными задачами без опыта?

– Нет, почему же, опыт у меня, хоть и маленький, но был, я ведь работала на фабрике, и во время производства костюмов подключила ее тоже. Но было непросто – нужно было найти специалистов, поставщиков материалов, открыть цеха, которые давно не работали на студии, искать ткани по всему рынку. И при этом я ведь была только ассистентом, представляю, как трудно было Майклу – он должен был создать все производство с нуля.

– Оказывается, художественная часть – это чуть ли не тридцать процентов кинобюджета, а учитывая, что проекты многомиллионные, можно понять, какая на вас ответственность лежит…

– Да, большая ответственность, большое количество нервов. Иной раз не хочется всем этим заниматься, ведь на успех фильма столько факторов работает, ты расшибаешься в лепешку и со своей стороны делаешь все возможное, но ты даже не знаешь, получится ли в итоге кино или не получится.

– Со съемок «Кочевника» прошло, кажется, больше 15 лет, кино мы стали снимать гораздо чаще. Изменилось ли что-то с тех пор? Может быть, раньше что-то невозможно было достать, а сейчас – пожалуйста?

– Наверное, я сейчас на таком этапе, что у меня нет проблем ни с чем. Мне, как художнику, создают все условия. Нужно специальное помещение и команда из 30-40 человек?  Хорошо. Нужен супервайзер из Москвы, который будет жестко контролировать весь съемочный процесс? Окей. Хотите заказывать необходимое в любой точке мира? Делать в Англии полиуретановые доспехи, а в Индии – кольчугу? Тоже хорошо. А если нужно подстраховаться и заказать доспехи в разных местах, то все это без проблем. Я благодарна создателям картины за особое доверие ко мне и отношение, ведь не у любого художника по костюмам оно есть. 

– К каждому новому проекту производят огромное количество одежды. А нельзя все эти костюмы хранить и передавать из фильма в фильм?

– Как правило, так и делается, но на «Томирис» мы шили заново, ведь фильмов про сакскую эпоху, а это IV век до нашей эры, никто не снимал.

– А сколько занимает процесс подготовки костюмов?

– Если говорить о большом проекте, то это три месяца как минимум, если в авральном режиме, а лучше месяцев пять-шесть, за меньшее количество времени не успеваем.

– Почему нам приходится заказывать кольчугу в Индии, а доспехи – в Китае? У нас что, своих мастеров нет, ведь это могли бы быть дополнительные рабочие места?

– Потому что собрать коллектив из местных, запустить производство будет дороже и дольше. Понимаете, у нас ведь нет круглогодичной индустрии. Мы собираем на проект, обучаем специалистов, они отрабатывают, а потом они вновь никому не нужны. Поскольку такие проекты, как «Томирис», мы снимаем раз в семь лет, если не реже, то каждый раз нам приходится делать все заново. Для производства кожаных мягких доспехов мы организуем цех, в котором работают наши люди. То же самое и с фактуровочным, швейным, прикладным и ювелирным цехами. А вот полиуретановые доспехи лучше делают в Китае и Англии, поэтому это идет на аутсорсинг.

– Какая самая большая проблема, с которой сталкиваются казахстанские кинохудожники?

– У тех, кто работает на госпроектах, самые большие проблемы с бюрократией. Все очень долго, мы только пять месяцев сдавали костюмы. Шить – сшили, но это все еще нужно калькулировать, отчитаться за каждый метр ткани.

– Асель, чаще всего Вы работаете с Аканом Сатаевым. Вы работали почти на всех его проектах. А к другим режиссерам интерес у Вас есть?

– Есть, но не знаю, насколько он сейчас выполним, меня ведь знают как художника, работающего над большими историческими полотнами, а самые заметные из них снимал Акан. Одно время хотелось поработать с режиссерами авторского кино – с Ермеком Турсуновым и Эмиром  Байгазиным, но они не приглашали. Впрочем, сейчас меня уже несет в другую сторону – хочется участвовать в документальных проектах, в которых более глубоко исследуется, например, тема шаманизма, которым я сейчас увлечена. А что касается проектов с режиссерами помимо Акана, то я работала с Сергеем Бодровым и Гукой Омаровой на их картине «Дочь якудзы». Как ассистент Наташи Дзюбенко работала в Москве на кинопроектах Владимира Хотиненко и Павла Лунгина – это если называть только крупные проекты. Также я работала в качестве супервайзера со стороны Казахстана на проекте Miramax и Weinstein company – сериале «Марко Поло». Очень интересный опыт был.

– Работы каких Ваших коллег Вы можете отметить?

– Наверное, это будут иностранные художники. Мне нравятся фильмы Сингха Тарсема («Запредель», «Клетка») и работа японской художницы Эйко Исиоко, которая работала с ним на этих проектах. У нее совершенно уникальное видение – это настоящее искусство в создании художественных форм в кино. А еще понравились работы итальянцев – Данило Донати в фильме Дзеффирелли «Укрощение строптивой» и Пьеро Този в фильме «Леопард» Висконти. Работа над костюмами в «Леопарде» потрясла своей детальностью, своим историзмом. Такая детализация и подробность еще больше подчеркивает тоску и меланхолию фильма.

– А от Ваших костюмов в «Томирис» чем веет? Чувствуется величие того времени?

– Надеюсь, что да. Хотя режиссер нас просил поменьше вдаваться в детали, ему хотелось более цельных мазков, как в живописи, но мы постарались сохранить эту величественность с одной стороны, и дикость – с другой.

– Я знаю, что, работая над «Томирис», Вы внедрили какую-то новую систему – придумали каждому герою тотемное животное?

– Да, мы c моим ассистентом по этому фильму, Диной Буксиковой, вдохновлялись сакским звериным стилем. Чтобы легче было ориентироваться в придуманном нами мире, мы разделили актеров на «племена» и каждому присвоили свой тотем. У кого-то – барс, у кого-то – змея, у кого-то – лиса, как у Томирис. Тотемы мы раздавали не просто так, а опираясь на внутреннюю суть нашего героя и актера, который его играет. Зачем мы это делали? Затем, чтобы образы были живыми и органичными. Ведь как обычно художники работают с актерами? Они создают некую маску, образ и искусственно насаживают его на человека. Мы же используем тотем и создаем на его основе естественный образ, он как вторая кожа. Плюс ко всему разработанная система тотемов помогала нам развивать образы наших героев – и в плане используемых цветов, и в плане фактур и кроя, и во временном континууме. Это удобно, ведь на протяжении фильма наши герои меняются, проходит пять, 10, 20 лет, и герой должен внешне измениться, но в рамках своего стиля.

– Вы внесли свою лепту в «Томирис», а изменила ли она Вас? Ведь, по сути, ее образ – это мощный архетип матери, сильной женщины, воительницы?

– Вы знаете, я даже никогда не думала об этом. В своей работе я всегда видела негативные стороны – это нервы, стресс, причем такой, что мне до сих пор снятся сны о проекте, который мы давно завершили. А теперь задумалась о позитиве. Наверное, какие-то важные уроки «Томирис» мне преподнесла,  только я не могу об этом рассказать, слишком личное.

– Вы ранее обмолвились, что сейчас Вас несет совсем в другую сторону, и это не кино, а другие области….

– Так оно и есть. Если будут какие-то фильмы, в которых я рассмотрю большой потенциал, я, конечно, буду на них соглашаться, но сейчас мне бы хотелось бросить свои усилия на свой фотопроект «Имаджинариум» – мы устраиваем фотосессии в исторических костюмах. Также  хотелось бы создать шаманское сообщество в нашей стране. Мы ежемесячно проводим шаманские круги и классы. Я получила шаманскую инициацию и могу преподавать.

– Как Вы пришли к шаманизму и когда?

– Через глубокие личностные кризисы, впервые примерно семь лет назад. Иногда я отходила от шаманизма, затем возвращалась к нему вновь, теперь готова погрузиться в него с головой. А знания в этой области доходили до меня постепенно. Я обучилась базовому шаманизму у Аллы и Александра Хацкевичей, потом работала над изготовлением шаманских кукол – это мой авторский проект, который включал знания о шаманизме, которые я получила у Аллы, плюс мое желание заниматься рукоделием. Параллельно я обучалась «внутреннему стилю» в студии «Философия стиля Галины Мирской». Это когда, понимая свою суть, погружаясь в нее, человек пытается проявить ее во внешнем мире – через одежду. Это гармонизирует его, помогает обрести нового себя и позволяет проявить внутреннюю силу.

– Вы увлекаетесь шаманизмом. Наверное, поэтому у вас особенно хорошо получаются фотосессии в костюмах тенгрианских, домусульманских времен?

– На самом деле фотосессии такими получаются не из-за моих предпочтений, а из-за того, что мы считываем от человека именно эту информацию. Понимаете, мы ведь идем на отклик, смотрим, как меняется энергетика человека с этой тканью, с этим цветом, и только в процессе у нас получается нечто особенное. Мы сами никогда не знаем, что в итоге получится. Кого-то хорошо раскроет шелк, кому-то, наоборот, нужно суровое домотканое полотно. Все зависит от самого человека.

– Ваши фотосессии меняют людей – не только их имидж, но и, кажется, что-то внутри…

– Да, это то, что я сама с собой пока не готова сделать. С помощью одежды мы раскрываем суть человека, фантазируем на тему того, как бы выглядела его душа. И вытаскивание этого внутреннего «Я» – это очень красивый и вместе с тем пугающий процесс, ведь проявлять миру себя таким, какой ты есть, не всегда безопасно: неизвестно, как отреагируют люди. Для этого нужно быть смелым.

– А Вы с мужчинами тоже работаете?

– Планируем, но пока мужских костюмов у нас нет. Поэтому и мужчин среди наших клиентов очень мало, и работы с ними скорее исключение. Вспомнить хотя бы моего учителя по шаманизму Александра Хацкевича – фотосессия с ним проявила всю его северную мощь и красоту.

Галия Байжанова

Бизнес на талантах

Коммерцией на картинах занялся выпускник «бизнес-акселератора» и не прогадал. 

17 Январь 2017 17:07 2855

Бизнес на талантах

За небольшой срок со дня  запуска проекта «KARTINA.KZ» на реализации порядка 30 работ павлодарец заработал немногим более полутора миллионов тенге, готовится выставлять работы местных художников в одной из московских галерей и подумывает о франшизе проекта по открытию художественных школ.

Константин Бояркин, имея техническое образование, тем не менее, в своем бизнесе решил делать ставку на искусство. Но скорее не от большой любви к нему, а потому что понял, что данный сегмент рынка имеет перспективы. Перед глазами – пример мамы-художницы, которая наряду с творчеством занимается и бизнесом.

«В художественную школу я не ходил, но вырос среди картин и этой специфической атмосферы. Так что предмет бизнеса понимаю. Чувствую перспективы этого рынка. К тому же в том же Павлодаре много хороших художников, но результат их труда не настолько востребован, как бы им того хотелось. Не каждый из них может себя преподнести рынку. Да, в художестве они профессионалы, а вот что касается продаж, дилетанты. Мы хотим создать бренд и сделать его успешным», – рассказал abctv.kz молодой предприниматель.

В результате данный стартап, заявленный минувшим летом, набирает обороты.

Чтобы продать товар – нужна площадка. Кроме традиционной стационарной торговой точки в Павлодаре, Константин открыл сайт Кartina.kz по продаже картин местных авторов. Средняя цена за картину составляет 150 тыс. тенге. Одна  работа была продана в Германию через аукцион в интернете  за 3 тыс. евро.

«На создание  и открытие сайта ушло 350 тыс. тенге, но работы над ним еще не закончены. Внутри Казахстана трафик недорогой, а вот в российском направлении дороже, пока мы c Россией через него не работаем, так как сайту не хватает  продвижения через тот же Google  и прочее. Над этим сейчас работаем, но необходимо еще много времени и средств.  Сейчас с Россией работаем через так называемые «холодные звонки.  Это когда вам что-то пытаются предложить по телефону без рекомендаций. Вы можете положить трубку сразу, а можете и выслушать. Чаще всего это не пальцем в небо, конечно, а работа  с определенной аудиторией. У нас есть база дизайнеров, и мы им предлагаем партнерскую программу, то есть когда оговорены варианты скидок в зависимости от объемов приобретенных работ», – говорит Константин Бояркин.

Амбиции привели парня в Москву, где он планирует продавать картины уже в галереи. Нашлись и партнеры, которые готовы предоставить площади в уже действующей пинакотеке.

«Сложно торговать в России сидя в Павлодаре. Большинство покупателей хотят воочию увидеть товар. К тому же у нас много заказов  приходит именно из Москвы, так что это будет целесообразно. Сам отдел продаж в Павлодаре так и останется, а вот прийти и посмотреть картины можно будет  уже там. Потенциал в этой работе вижу. К нам обращаются многие художники,  чтобы мы продвигали их работы.  В перспективе планируем работать не только с местными, хочется раздвинуть рамки, но для этого надо освоить работу портала. В дальнейшем торговать  будем не только картинами», – делится планами выпускник бизнес-акселератора.

Московским дизайнерам выгодно покупать работы павлодарских художников – это значительно дешевле, чем покупать аналогичные у себя дома.

«Но наша стратегия нацелена на повышение среднего чека. Мы планируем масштабирование дохода  за счет увеличения цены. Сегодня одна картина стоит от  100 до 150  тыс. тенге. Хотим довести эту цифру до тысячи долларов. Для нас это дико, в Москве – нормально, вполне адекватная цена. Мы работаем над созданием собственного бренда. Это требует много времени, труда. Предлагаемые нами картины дизайнеры берут для дальнейшего их использования в интерьерах. Люди хотят эксклюзива. Хорошо берут картины предприятия, вузы на подарки», –говорит он.

В планах у молодого человека и его небольшой команды работа со звездами. Идея не нова, но может принести дивиденды.

«Мы предлагаем  делать их портреты на бесплатной основе, а для нас это кейс, история о том, что мы работали с такими людьми. У нас уже ведутся в этом направлении переговоры.  Звезды самые разные, даже Instagram,  у которых миллион подписчиков. Это еще одна стратегия для нашего брэнда. Чтобы чего-то добиться, необходима активность в социальных сетях».

В планах также создание инновационной художественной школы.

«Да, есть  классические правила формирования школы, но есть новый подход в сервисе. Это и подбор комфортной аудитории, и все необходимые атрибуты для ее посещения, когда ученики будут получать здесь все – от красок и мольбертов до спецодежды. Полный сервис услуг, который не должен быть дорогим. А то, что спрос на такие услуги есть, уверен. Бизнес должен получиться успешным. Над созданием новой школы  в Павлодаре мы уже работаем. В перспективе хочу довести ее до уровня франшизы», – говорит Константин Бояркин.

По словам руководителя Павлодарского регионального научно-технологического центра Евгения Никитина, Кartina.kz  – один из четырех наиболее удачных проектов первого выпуска бизнес-акселератора. Всего в Павлодаре внедрены и работают 23 проекта «бизнес -акселератора». Молодые люди осваивают бизнес изготовления мебели, оказания услуг в области лингвистики, детского развития и воспитания, обучают танцам, занимаются организацией праздников. 

«Бизнес-акселератор  – хорошая штука, это однозначно, но если человек считает, что раз сходил – и сразу все пошло в гору, это не так. Чтобы расти, надо учиться, развиваться», – резюмирует Константин Бояркин.

Марина Попова, Павлодар

Смотрите и читайте inbusiness.kz в :

Подписка на новости: